Архитектура закрытой дипломатии: механизмы содействия освобождению удерживаемых лиц посредством диалога неправительственных акторов с государствами и другими вовлечёнными сторонами

Ваши Превосходительства, дамы и господа, уважаемые коллеги,

позвольте начать с истории одного человека.

В один из вечеров 2023 года Павел Ж., военнослужащий Вооружённых сил Украины, позвонил брату перед выходом на позиции в Серебрянском лесу, под Кременной. Этот разговор стал последним. После выхода подразделения на позиции связь с Павлом Ж. оборвалась, однако его телефон ещё некоторое время оставлял цифровой след: по словам семьи, местоположение устройства фиксировалось в одном из населённых пунктов, находившихся тогда под контролем российских сил. Затем исчез и этот сигнал.

За прошедшие годы семья так и не получила сведений, которые позволили бы достоверно установить судьбу Павла. Его гибель не подтверждена; официального подтверждения нахождения в плену также нет. Его судьба остаётся в той зоне неопределённости, которая в государственных документах обозначается формулой «пропал без вести», а для родственников сводится к гораздо более простому и тяжёлому вопросу: жив ли он и где находится.

Отец Павла — кадровый офицер в отставке и военный врач, более тридцати лет прослуживший в армии. Большую часть жизни военная служба была его профессией. Теперь от системы, частью которой он сам являлся десятилетиями, он ждёт ответа о судьбе собственного сына.

Я начинаю именно с этой истории потому, что подобные случаи важны не только с человеческой точки зрения. Они позволяют понять, почему статистика лиц, пропавших без вести во время войны, значительно сложнее, чем может показаться при первом знакомстве с цифрами. В мае 2024 года Global Citizens обращал внимание на данные примерно о 37 000 пропавших без вести украинцах — военнослужащих и гражданских лицах. Спустя два с лишним года этот показатель уже не может служить достоверным описанием текущего масштаба проблемы. Изменились не только сами цифры, но и, что не менее существенно, понимание того, насколько разные категории людей объединяются в общей статистике.

Прежде всего необходимо разделять военнослужащих, пропавших во время боевых действий, и гражданских лиц, задержанных на оккупированных территориях или вывезенных в Россию. Для семьи и в том, и в другом случае отправной точкой остаётся неизвестность. Однако с точки зрения международного права, государственного учёта и механизмов возвращения это две разные проблемы.

Уважаемые коллеги, позвольте сначала остановиться на положении военнослужащих.

Статус военнослужащего, пропавшего без вести, сам по себе почти ничего не говорит о его фактической судьбе. Человек может погибнуть, но его тело ещё не обнаружено или не идентифицировано. Он может оказаться отрезанным от подразделения. Наконец, военнослужащий может попасть в плен, причём информация об этом далеко не всегда быстро поступает украинской стороне или Международному Комитету Красного Креста.

В августе 2026 года Украина вернула десять военнослужащих Вооружённых сил и Национальной гвардии, которые до момента возвращения числились пропавшими без вести. Двух из них разыскивали с 2024 года, остальных восьмерых — с 2025-го.

Сам по себе этот эпизод, разумеется, не позволяет судить обо всём массиве пропавших военнослужащих по этим десяти случаям. Однако он подтверждает принципиально важное обстоятельство: отсутствие подтверждённого статуса военнопленного ещё не означает, что человек не находится в плену.

Именно здесь возникает наиболее мучительная для родственников зона неопределённости. Пока нет сведений о гибели и одновременно отсутствует подтверждение плена, семья вынуждена следить за обменами, изучать фотографии освобождённых, искать свидетельства бывших военнопленных и проверять любую информацию, которая хотя бы косвенно может указывать на судьбу человека.

По состоянию на 18 сентября 2026 года Украина сообщала о возвращении 8 823 военнослужащих из плена. Всего к этому моменту домой вернулись 9 726 совершеннолетних украинцев, включая 903 гражданских.

Но возвращённый военнопленный и пропавший военнослужащий относятся к разным статистическим категориям. В первом случае факт пребывания в плену установлен. Во втором главным вопросом остаётся установление судьбы человека.

Когда статус подтверждён, ситуация становится значительно определённее. Так, при обмене 5 июня 2026 года все 186 вернувшихся украинских военнослужащих, по данным украинского омбудсмана, были официально подтверждены Международным Комитетом Красного Креста как военнопленные.

Случай Павла находится на более ранней стадии. Семья располагает сведениями об обстоятельствах его исчезновения и последующей геолокации телефона, но этих данных недостаточно, чтобы утверждать, что он находится или находился в плену.

Поэтому статистику пропавших военнослужащих нельзя автоматически превращать в статистику пленных. Но столь же ошибочно было бы считать, что между этими массивами нет пересечения.

Теперь позвольте обратиться к другой категории — гражданским лицам. Здесь неопределённость возникает уже при иных обстоятельствах и во многих отношениях приобретает ещё более сложный характер.

С гражданскими ситуация складывается иначе.

В феврале 2025 года The Washington Post рассказала историю украинца Влада и его жены Надежды Евдокимовой. Российские военнослужащие задержали Влада на блокпосту на северо-востоке Украины. После этого его жена в течение нескольких месяцев не располагала надёжной информацией о том, где находится муж.

Первое подтверждение пришло не от государственного органа и не через официальную процедуру уведомления. Надежде позвонили с российского номера. Её имя и телефон были записаны на небольшом листке бумаги, который удалось тайно вынести из камеры в катушке с нитками. Так семья узнала, что Влад жив и находится в российской тюрьме. В дальнейшем появились сведения о его перемещениях между пенитенциарными учреждениями.

В этой истории существенна не столько необычная деталь с запиской, сколько сам способ получения информации. Человек фактически находился в пенитенциарной системе, тогда как его семья долгое время не располагала официальным подтверждением даже его местонахождения.

Именно такие случаи делают статистику содержания гражданских лиц особенно ненадёжной.

Военнопленный имеет специальный статус, предусмотренный международным гуманитарным правом. Правовое положение задержанного гражданского лица иное. В отношении части гражданских осуществляется уголовное преследование; другим обвинения длительное время не предъявляются; третьих первоначально содержат в неофициальных местах. Правозащитники и журналисты описывали случаи перемещения людей между оккупированными территориями и учреждениями на территории России, иногда без устойчивой связи с родственниками.

The Washington Post писала о категории людей, которых активисты, занимающиеся их поиском, называли «замороженными»: человек находится под стражей, но его юридическое положение остаётся неопределённым, а семья практически лишена возможности установить его статус через обычные государственные процедуры.

Так проявляется принципиальное отличие от истории Павла. В случае пропавшего военнослужащего неизвестно, произошло ли пленение. В случае части гражданских задержание уже состоялось, но неопределённость возникает в самой системе содержания.

Есть и ещё одно принципиальное различие — механизмы возвращения.

Для военнослужащего, получившего статус военнопленного, существует чёткая международно-правовая категория и сложившаяся практика обменов. Стороны формируют списки, проводится верификация, затем достигаются договорённости о конкретных обменных операциях.

Для гражданских сопоставимого механизма нет.

Европейская служба внешних связей в июле 2026 года прямо указывала, что, в отличие от военнопленных, гражданские задержанные не охвачены международным механизмом обменов по Женевским конвенциям. Именно поэтому ЕС связывает их возвращение с дипломатическим давлением, международной координацией и отдельной работой по конкретным случаям.

Юридическая логика здесь принципиально иная. Международное право не предусматривает удержания гражданского лица с целью его последующего обмена. Управление Верховного комиссара ООН по правам человека подчёркивает, что гражданские должны быть освобождены, как только исчезают законные основания для их содержания.

Однако практика войны оказалась значительно сложнее правовой конструкции.

Гражданских действительно возвращали в рамках операций, проводившихся одновременно с обменами военнопленными. По данным ООН, в ходе обменов в мае и августе 2025 года Россия передала Украине 179 гражданских задержанных.

Тем не менее это не превратилось в устойчивую процедуру, сопоставимую с обменом военнослужащими.

В июле 2026 года ЕС и Украина отдельно сделали проблему гражданских задержанных предметом внешнеполитической координации и призвали к немедленному, безопасному и безусловному возвращению произвольно задержанных украинских гражданских.

Статистика возвращений наглядно показывает масштаб различий. К 18 сентября Украина сообщала о возвращении 8 823 военнопленных и лишь 903 гражданских. Нельзя напрямую сопоставлять эти цифры как показатели эффективности двух аналогичных механизмов: правовые основания и режим содержания различаются. Но сам разрыв позволяет понять, почему вопрос гражданских остаётся отдельной и значительно более сложной проблемой.

Кроме того, в случае гражданских нередко возникает ещё один, предварительный этап: прежде чем добиваться освобождения, необходимо установить, что человек вообще находится в заключении.

Поэтому в тех случаях, когда местонахождение гражданского задержанного не установлено, возникают две последовательные задачи: сначала необходимо найти человека и подтвердить факт его содержания, а затем — добиваться его возвращения.

И именно здесь мы непосредственно подходим к вопросу закрытой дипломатии. Когда отсутствует универсальный международный механизм, способный автоматически перевести установленный факт содержания человека в процедуру его возвращения, особенно большое значение приобретает пространство прямого и зачастую непубличного взаимодействия — между государствами, международными структурами, посредниками, представителями гражданского общества и иными сторонами, которые способны содействовать установлению судьбы конкретного человека и его возвращению.

Ваши Превосходительства, дамы и господа, позвольте теперь обратиться непосредственно к цифрам, поскольку именно их различное толкование нередко искажает представление о реальном масштабе проблемы.

К середине 2026 года в официальном международном обороте закрепилась оценка примерно в 16 000 украинских гражданских, удерживаемых российской стороной.

15 июля Европейская служба внешних связей привела данные украинских властей: около 16 000 гражданских в настоящее время удерживаются Россией, причём многие из них — с оккупированных территорий.

В августе сопоставимая оценка прозвучала со стороны ООН. Агентство Associated Press сообщило, что, по оценке Организации Объединённых Наций, более 16 000 гражданских, задержанных Россией во время войны, всё ещё находятся в заключении; многие содержатся без связи с внешним миром.

Это важный показатель, однако его легко истолковать неверно.

Он не означает существования открытого и полностью верифицированного перечня из 16 000 фамилий с известным местом содержания каждого человека.

Civis Fortis, ссылаясь на данные украинского омбудсмана, указывает, что на июнь 2026 года были верифицированы 1 878 гражданских, удерживаемых Россией. Из них 892 были официально подтверждены Международным Комитетом Красного Креста.

Разница между 892 случаями, подтверждёнными МККК, 1 878 верифицированными случаями и общей оценкой примерно в 16 000 как раз и демонстрирует основную проблему: каждая из этих цифр отражает различную степень подтверждённости сведений о судьбе конкретных людей.

Однако и эту оценку следует рассматривать с должной осторожностью.

Правозащитные оценки существенно выше.

Civis Fortis приводит различные оценки правозащитников, согласно которым число гражданских, похищенных на временно оккупированных территориях, составляет от 16 000 до 30 000. При этом сама организация подчёркивает: точное количество неизвестно.

Le Monde в мае 2026 года также обращала внимание на значительный разрыв между официально используемой цифрой и оценками правозащитников. По данным французской газеты, организации, занимающиеся поиском и документированием случаев гражданского плена, считают реальное число существенно более высоким, чем официальная оценка в 16 000.

Формулировка о «десятках тысяч» появилась, впрочем, не только в украинской правозащитной среде. Ещё в докладе Государственного департамента США о ситуации за 2023 год отмечалось, что украинские государственные структуры и организации гражданского общества оценивали общее число задержанных российскими силами украинских гражданских именно в десятки тысяч.

В том же докладе со ссылкой на тогдашнее Министерство реинтеграции Украины приводился более конкретный показатель: к концу сентября 2023 года в различных местах содержания под контролем российских сил или связанных с ними структур находились более 25 000 гражданских, наряду с 6 670 военнослужащими.

С нынешней оценкой в 16 000 этот показатель нельзя сопоставлять механически. Речь идёт о разных датах, массивах и критериях учёта. Часть людей была освобождена, в других случаях мог измениться статус, отдельные сведения впоследствии уточнялись.

Однако сама история оценок показывает, что сегодняшние 16 000 нельзя рассматривать как установленную верхнюю границу.

Скорее это один из наиболее осторожных ориентиров в системе, где значительная часть случаев остаётся недостаточно верифицированной.

Позвольте отдельно остановиться ещё на одной цифре, которая периодически появляется в публичной дискуссии и требует особой точности при её использовании.

Существует и ещё более крупный показатель.

International Society for Human Rights в публикации 2025 года утверждала, что судьба более 50 000 гражданских неизвестна.

Эта цифра заметно превосходит остальные оценки и именно поэтому требует наиболее строгой проверки.

В том же материале ISHR фигурируют данные о 10 291 человеке, чьё местонахождение было установлено. Этот показатель совпадает с официальной украинской статистикой начала февраля 2025 года: тогда Национальное информационное бюро сообщало о 62 948 разыскиваемых лицах, из которых в 10 291 случае местонахождение было установлено либо тела погибших идентифицированы.

Однако официальный украинский источник специально подчёркивал: 62 948 — это общий массив, включающий и военнослужащих, и гражданских лиц.

Следовательно, арифметический остаток действительно превышает 50 000, однако называть его количеством пропавших гражданских, а тем более числом гражданских, находящихся в российских тюрьмах, некорректно.

Это показательный пример того, как одна и та же статистика может менять смысл при переходе из одного документа в другой.

Таким образом, эта цифра может свидетельствовать о масштабах проблемы неустановленных судеб, однако рассматривать её как достоверно установленное число гражданских, находящихся в заключении, оснований нет.

Более надёжная картина на сегодняшний день выглядит иначе: около 16 000 — актуальная оценка украинских властей, приводимая Европейской службой внешних связей; сопоставимую оценку приводит ООН; 16 000–30 000 — диапазон, который приводят отдельные правозащитные организации; «десятки тысяч» — более широкая оценочная категория, встречающаяся как в правозащитных материалах, так и в более раннем докладе Госдепартамента США.

И здесь необходимо сделать ещё одно уточнение, без которого любые сопоставления этих цифр будут вводить в заблуждение.

Есть ещё одна цифра, значительно превосходящая все перечисленные выше.

На конец августа 2026 года в системе Центрального агентства по розыску Международного Комитета Красного Креста 274 000 человек всё ещё числились пропавшими в связи с российско-украинским международным вооружённым конфликтом. К этому моменту МККК осуществил около 814 000 контактов с семьями, а 18 300 семей получили сведения о судьбе или местонахождении близких.

Но 274 000 — это не число украинцев в российских тюрьмах и не число украинских военнопленных.

Центральное агентство по розыску МККК работает с военнослужащими и гражданскими обеих сторон, потерявшими связь с семьями либо оказавшимися во власти противной стороны. Организация выступает нейтральным посредником, собирая и передавая сведения России и Украине.

Сходная путаница возникает и вокруг украинского Реестра лиц, пропавших без вести при особых обстоятельствах: он также включает военнослужащих и гражданских.

Поэтому цифры 274 000, 30 000, 16 000 и 8 823 нельзя складывать, вычитать друг из друга или представлять как последовательные стадии одного статистического ряда.

Они отвечают на разные вопросы.

274 000 — число людей, остающихся пропавшими в системе розыска МККК.

Около 16 000 — современная оценка числа украинских гражданских, удерживаемых Россией.

8 823 — количество украинских военнослужащих, возвращённых из плена к 18 сентября 2026 года.

При этом остаётся неизвестным число людей, сведения о которых неполны и не позволяют однозначно определить их статус.

Именно здесь на практике соприкасаются истории военных и гражданских, хотя юридически и статистически они различны. Военнослужащий может числиться пропавшим и позднее обнаружиться в плену. Гражданский может находиться в пенитенциарном учреждении, пока его семья продолжает искать его, считая пропавшим без вести.

Уважаемые коллеги, за этими статистическими различиями стоит ещё одна проблема, имеющая непосредственное отношение к теме нашего сегодняшнего разговора, — закрытость самой системы.

Трудность подсчёта напрямую связана с непрозрачностью системы содержания.

ООН документировала произвольные задержания украинских гражданских, содержание без связи с внешним миром, пытки и жестокое обращение. В августе 2026 года на неформальной встрече по формуле Аррии с участием членов Совета Безопасности ООН представители ООН вновь заявили о подобных нарушениях в отношении гражданских задержанных и военнопленных. Российская сторона обвинения отвергла, назвав обсуждение частью кампании дезинформации.

Европейский союз в июле ввёл санкции против российских должностных лиц и одной организации, которые, по оценке ЕС, ответственны за серьёзные нарушения прав украинских военнопленных и гражданских задержанных в России и на оккупированных территориях.

Отдельной проблемой остаётся доступ к местам содержания и подтверждение самого факта нахождения человека в конкретном учреждении.

Поэтому спор о количестве заключённых — не просто вопрос статистики. Чем менее прозрачна система, тем больше разрыв между реальным числом содержащихся в ней людей и числом тех, чьё местонахождение удаётся подтвердить извне.

Именно эта непрозрачность определяет одну из центральных задач закрытой дипломатии. Прежде чем говорить об освобождении человека, зачастую необходимо добиться подтверждения самого факта его нахождения в конкретном месте. Переговорам о возвращении нередко предшествует работа по установлению судьбы человека. Публичному результату, в свою очередь, нередко предшествует длительная непубличная коммуникация.

Закрытая дипломатия в таком контексте не является альтернативой международному праву и не должна подменять собой государственные механизмы. Её возможная роль проявляется там, где формальных процедур оказывается недостаточно для решения конкретного гуманитарного вопроса и где сохранение канала коммуникации способно содействовать получению информации, подтверждению статуса или возвращению человека.

Для неправительственных акторов это особенно существенно. Они не обладают полномочиями государства, не могут принимать решения об освобождении и не должны создавать иллюзию таких полномочий. Их возможная функция иная: устанавливать и сохранять коммуникацию, передавать верифицируемую информацию, содействовать выработке приемлемых посреднических решений и поддерживать диалог с теми государственными и иными вовлечёнными сторонами, от решений которых фактически зависит судьба конкретного человека.

Именно поэтому результативная работа в этой сфере далеко не всегда совместима с публичностью. Переговорный канал может существовать лишь до тех пор, пока стороны уверены, что сам факт контакта, промежуточные предложения и обсуждаемые условия не станут инструментом публичного давления до достижения результата. В гуманитарных вопросах конфиденциальность в определённых обстоятельствах становится не формой сокрытия деятельности, а одним из условий сохранения самой возможности разговора.

При этом конфиденциальность не должна означать отсутствие принципов. Напротив, чем менее процесс открыт внешнему наблюдению, тем более ясными должны оставаться его пределы: гуманитарный характер цели, достоверность передаваемой информации, недопустимость торговли человеческой судьбой и понимание того, что конечным критерием является не публичная заметность такой работы, а конкретный результат для конкретного человека.

И в завершение позвольте вернуться к двум человеческим историям, которые сопровождали наш сегодняшний разговор.

История Павла начинается на линии фронта.

Он военнослужащий. Последний известный семье разговор состоялся перед выходом на позиции в Серебрянском лесу. После исчезновения его телефон, по словам родственников, некоторое время фиксировался в населённом пункте, находившемся под российским контролем.

Эти сведения позволяют рассматривать разные версии, в том числе версию о пленении. Но ни одна из них пока не подтверждена.

История Влада начинается иначе.

Он гражданский. Его задержали, после чего он оказался внутри российской тюремной системы. Однако семье пришлось устанавливать его местонахождение через неофициальный канал — сообщение, вынесенное из камеры.

Юридически эти случаи нельзя ставить в один ряд. Павел — военнослужащий, судьба которого не установлена. Влад — гражданский, факт содержания которого удалось подтвердить.

Различаются и механизмы их возможного возвращения.

Но с точки зрения семьи между этими категориями существует очевидное сходство. Государственные системы оперируют статусами: «пропавший», «военнопленный», «гражданский задержанный», «верифицирован», «подтверждён МККК». Семья прежде всего пытается установить другое: жив человек или нет и где он находится.

Когда Global Citizens писал о 37 000 пропавших в мае 2024 года, одна общая цифра ещё могла создавать впечатление, что речь идёт об одной проблеме. Теперь очевидно, что это несколько проблем, наложенных друг на друга.

Военных и гражданских необходимо считать отдельно.

Пропавших военнослужащих нельзя автоматически относить к пленным.

Гражданских задержанных нельзя включать в статистику военнопленных.

Общие реестры пропавших нельзя выдавать за количество людей, находящихся в российских тюрьмах.

И вместе с тем отсутствие человека в подтверждённом списке ещё не означает, что он не находится в месте содержания.

Для отца Павла, кадрового офицера и военного врача, более тридцати лет прослужившего в армии, все эти статистические различия имеют значение лишь постольку, поскольку одна из этих систем способна в конечном счёте дать ему ответ о судьбе сына.

Семья Влада такой ответ получила — сначала благодаря клочку бумаги, вынесенному из тюрьмы. Это ещё не означало возвращения домой, но по крайней мере положило конец одному виду неизвестности.

Для семьи Павла эта неопределённость пока сохраняется.

И в конечном счёте именно это, а не самая большая из опубликованных цифр, определяет масштаб проблемы: сколько людей всё ещё находятся между реестрами, статусами и местами содержания, тогда как их семьи продолжают ждать ответа на самый простой вопрос — где они?

Для нашего сегодняшнего разговора этот вопрос имеет и ещё одно измерение. В каждом таком случае необходимо найти канал, через который информация сможет пройти от одной стороны к другой. Иногда таким каналом становится государственная дипломатия. Иногда — международная организация. Иногда — посредник, журналист, правозащитник, представитель гражданского общества или неправительственная структура, имеющая возможность поддерживать диалог с теми, кто в публичном пространстве друг с другом не разговаривает.

Архитектура закрытой дипломатии складывается именно из таких каналов. Она не может гарантировать результат, и её участники не должны обещать того, чего не вправе обеспечить. Но она способна сохранять пространство диалога там, где отсутствие диалога оставляет человека лишь номером в одном из несовпадающих реестров.

Поэтому я предложил бы оценивать подобную работу не по степени её публичной заметности, а по гораздо более практическому критерию: позволяет ли существующий канал установить судьбу человека, подтвердить место его нахождения, передать необходимую информацию тем, кто способен принять решение, и в конечном счёте приблизить его возвращение.

В этой сфере публичность не всегда является мерой эффективности. Иногда наиболее значимая работа начинается именно там, где заканчиваются заявления для прессы и возникает возможность прямого разговора — спокойного, профессионального, конфиденциального и ориентированного на конкретный гуманитарный результат.

И если такой разговор позволяет хотя бы одной семье получить ответ на вопрос, который годами остаётся без ответа, значит, этот канал существует не напрасно.

Ваши Превосходительства, дамы и господа, благодарю вас за внимание.

Примечание

Настоящий текст представляет собой публичную версию выступления.

Отдельные сведения и фрагменты, прозвучавшие в ходе выступления и последующего обсуждения, не включены в публикуемый текст. Их раскрытие могло бы затронуть интересы конкретных лиц, создать риски для их безопасности, а также нарушить конфиденциальность коммуникаций, связанных с рассматриваемыми гуманитарными вопросами.

По этой причине содержание таких фрагментов не раскрывается и не конкретизируется. Их отсутствие в настоящей публикации является сознательным ограничением публичной версии и не изменяет общего содержания и основных выводов выступления.

Источники и справочные материалы к выступлению

Военнослужащие и военнопленные

Офис Уполномоченного Верховной Рады Украины по правам человека — возвращение десяти военнослужащих, ранее считавшихся пропавшими без вести, 25 августа 2026 года.

https://ombudsman.gov.ua/news_details/10-nashih-zahisnikiv-povernulisya-dodomu-u-den-nezalezhnosti

Офис Уполномоченного Верховной Рады Украины по правам человека — 9 726 возвращённых совершеннолетних украинцев, включая 8 823 военнопленных и 903 гражданских, 18 сентября 2026 года.

https://www.ombudsman.gov.ua/en/news_details/pidtrimka-ssha-ta-vsogo-svitu-potribna-shchob-povernuti-ukrayinciv-dodomu

Офис Уполномоченного Верховной Рады Украины по правам человека — 186 военнослужащих, возвращённых 5 июня 2026 года и подтверждённых МККК как военнопленные.

https://www.ombudsman.gov.ua/news_details/75-j-obmin-polonenimi-186-ukrayinciv-povernulisya-dodomu

Гражданские задержанные

European External Action Service — около 16 000 украинских гражданских, удерживаемых Россией; отсутствие для них международного механизма обмена, аналогичного обмену военнопленными, 15 июля 2026 года.

https://www.eeas.europa.eu/eeas/eu-steps-coordination-strengthen-international-action-ukrainian-civilian-detainees_en

Associated Press / ООН — более 16 000 гражданских продолжают удерживаться Россией, август 2026 года.

https://apnews.com/article/6687451c1d1170e57ac2db32695e3d61

Civis Fortis — 1 878 верифицированных гражданских, 892 подтверждённых МККК; правозащитные оценки общего числа — от 16 000 до 30 000, 31 августа 2026 года.

https://civisfortis.org.ua/en/publications/if-russia-returns-all-civilian-captives-tomorrow-ukraines-support-system-would-collapse-civis-fortis-study/

Le Monde — расследование о масштабах содержания гражданских лиц под стражей и неполноте официальной статистики, май 2026 года.

https://www.lemonde.fr/en/international/article/2026/05/18/captured-imprisoned-and-tortured-russia-ignores-all-laws-and-does-whatever-it-wants-to-ukrainian-civilians_6753550_4.html

The Washington Post — расследование о гражданских украинцах в российской пенитенциарной системе и история Влада и Надежды Евдокимовой, февраль 2025 года.

https://www.washingtonpost.com/world/2025/02/09/russia-ukraine-prisons-civilians-frozen/

Возвращение гражданских и международное право

Управление Верховного комиссара ООН по правам человека — доклад об обращении с гражданскими лицами, лишёнными свободы; 179 гражданских возвращены в рамках обменных операций мая и августа 2025 года.

https://ukraine.ohchr.org/sites/default/files/2025-10/2025-09-22%20Treatment%20of%20civilians_ENG.pdf

Совет Европейского союза / Украина — совместное заявление по гражданским задержанным, 13 июля 2026 года.

https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2026/07/13/joint-statement-by-the-high-representative-on-behalf-of-the-european-union-and-by-ukraine-on-civilian-detainees-and-the-humanitarian-consequences-of-russia-s-war-of-aggression/

Более ранние и спорные оценки

Государственный департамент США — доклад о правах человека за 2023 год: украинские государственные и общественные источники оценивали число задержанных гражданских в десятки тысяч; более 25 000 гражданских фигурировали в данных украинских властей на конец сентября 2023 года.

https://2021-2025.state.gov/reports/2023-country-reports-on-human-rights-practices/ukraine/russia-occupied-areas/

International Society for Human Rights — публикация с формулировкой о более чем 50 000 гражданских, судьба которых неизвестна.

https://ishr.org/ukraine-the-horror-in-my-house/

Национальное информационное бюро Украины — 62 948 разыскиваемых лиц на 4 февраля 2025 года; показатель включает военнослужащих и гражданских.

https://nib.gov.ua/news/majzhe-63-tisyachi-lyudej-v-ukraini-vvazhayutsya-zniklimi-bezvisti/

Международный розыск пропавших

Международный Комитет Красного Креста — 274 000 человек числились пропавшими в системе Центрального агентства по розыску на конец августа 2026 года; система охватывает военнослужащих и гражданских.

https://www.icrc.org/en/document/central-tracing-agency-missing-persons-ukraine

Дополнительные источники

Global Citizens — исходная публикация от 5 мая 2024 года.

https://gcim.eu/ru/05/05/2024/169022/

Совет Европейского союза — Human rights violations against Ukrainian prisoners of war: Council lists 15 individuals and one entity, 13 июля 2026 года.

https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2026/07/13/human-rights-violations-against-ukrainian-prisoners-of-war-council-lists-15-individuals-and-one-entity/